Il2U.RU ИЛ-2
2010-07-16

Бомбардировщики / Перекачать безвозмездно!3092

Первый месяц был учеником, а потом начал самостоятельно работать. До ухода в армию я отработал три года и девять месяцев. Надо сказать у меня получалось неплохо. С 3-го разряда вырос до 6-го. Хорошо жил. Зарабатывал хорошо. У меня даже часы были. Одевался хорошо. Лучший костюм на заказ стоил 500 рублей — я за месяц столько зарабатывал. Хотя первый месяц заработал 120 рублей. Но потом бригадир почувствовал, что могу работать и дал шабровку золотников — пятнышки шабером убирать. Разобрать золотник, пришабрить золотник и лицо и собрать стоило 23 рубля. Я всю операцию проделывал за 8-часовой рабочий день. А другому дадут, он разберет, а шабрить не может. Почему пошел в авиацию? Случайно. Мой брат и его товарищ, тоже с нашей деревни, то никуда не спешили — пока умоешься, паклю намочишь керосином и идешь в душ отмываться, а тут вдруг еще четырех нет, а они куда-то побыстренькому уходят. Я спрашиваю: «Куда вы спешите?» — «Мы поступили в аэроклуб». — «Я тоже хочу!» Их потом взяли в морфлот, а я остался летать. Окончил аэроклуб без отрыва от производства, приехала комиссия, проверили технику пилотирования, сдал теорию... Не с первого раза. Сдавал зачет по моторам. Принимал техник-лейтенант с двумя кубарями. Он мне показывает муфту от магнето. Я знаю, что она с М-17, который на Р-5 стоял, а не с М-11, что на У-2 — такая же по форме, но больше. Вместо того, чтобы сказать: «Это не с М-11», — говорю: «Это не с У-2». Получил два. Потом сдал, конечно. Так получилось, что в первый набор в истребительную школу я не попал, вместе со мной не попали и еще одиннадцать человек, получивших «отлично» по пилотированию. Думаю, что нас «придержали». Организовали тренировочный отряд, подлетывать. Часть из этих двенадцати человек сделали инструкторами. А в декабре 1939-го был призван в армию и зачислен курсантом Таганрогской школы бомбардировщиков. Быстро прошли курс молодого красноармейца. И сразу стали летать на Р-5, а потом и на СБ. После Р-5 это машина! Отобрали самых способных и гнали: везде бегом, по 10 часов занятия. Должны были учиться четыре года, а учились всего два. В ночь на 22 июня я был в наряде, дежурным по аэродрому. А дежурному по аэродрому разрешалось с ночи отдыхать не раздеваясь. Только гимнастерку можно было расстегнуть. В Выползово много комаров, грызут — ужас какой-то. Время отбой: летчики в казарме. Все улеглись, и я лег одетый. Винтовка около меня стоит. И тревога! Прибегаем на аэродром, а на стоянку к самолетам не можем пройти — часовые не пускают. Надо звонить в караульное помещение, чтобы начальник караула, или разводящий, пришел, снял бы пост. Я поправил повязку дежурного, вышел вперед. Тут они сдались — пропустили. До 11 часов утра ничего известно не было. Офицеры все уехали домой к семьям, на аэродроме одни сержантики. Потом один радист включил радиостанцию и передают: «Будет выступать Молотов». Война. Бомбят. Сразу стали маскировать самолеты, таскать ветки, закрывать. Видно же, что накрыто: начали заталкивать самолеты в лес, под деревья: Появился заместитель командира полка. Вызвал меня, отчитал за висящий на шесте конус и авиационный флаг. Дал распоряжение срубить эти столбы. Нас не бомбили, и на задания мы не летали. Через месяц отобрали десять экипажей на переучивание на ночников. Отправили нас в Рязанскую школу. Готовились целиком экипажами. Но немец наступал быстро, школа эвакуировалась в Среднюю Азию. Мы поехали эшелоном, а самолеты перегоняли. Самолеты уже были старенькие, и половина их в пути осталась. В Коршах мы там целый год учились. Только в июле 1942 года приехали в Монино в 728-й полк. Этот полк был образован из двух разбитых летом 41-го. В этом полку воевал до конца войны, выполнил 294 боевых вылета со своим экипажем и три вылета на Дальнем востоке с другим экипажем. Штурман у меня был «батя» Матосов. Он никогда штурманом не был, еще до 1936 года прошел трехмесячную территориальную службу и все. Когда война началась, его призвали в армию. Недалеко от Выползово, на станции Куженкино он охранял авиационные склады. А потом приказ Сталина, кто был связан с авиацией, вернуть со всех частей в авиацию. И его направили. Он пришел пешком в нашу часть. Когда на ночника переучивались, штурманская подготовка была хорошая. Он выучился и летал все время со мной. Радист и стрелок были марийцы. Радист Блинов и его бывший одноклассник Вьюнов. В полк приехали. С командиром полка выполнил один полет в зону, и он выпустил меня на боевой вылет. Техника пилотирования у меня была хорошая. В первом вылете бомбили Ржев. Он был на линии фронта. Высоту дали тысячи четыре. Первый полет выполнил удачно, потом стало легче. После первого вылета мне командир звена, майор Симонов, потихоньку говорит: «Не слушай никого, набирай высоту, какую наберешь». Точность бомбометания была у нас хорошей, поскольку я всегда мог выдержать высоту, скорость и курс. Я всегда залезал, как можно выше, если цель, конечно, не на линии фронта — там особенно не наберешь, крутиться не будешь, времени не хватает. Один раз над Варшавой я набрал 7800. На третьем или четвертом вылете мы попали в грозу. Летели бомбить железнодорожный узел в Смоленске. В районе Старицы я свалился. Как свалился? Сначала облака были вверху, потом внизу появились, а потом сомкнулись. Только вошел в облака, начало трясти. Штурману говорю: «Возвращаемся, не пройдем». Тут как тряхнуло! В кабине пыль, все стрелки у приборов до упора. По приборам не определишь в каком положении самолет. Я смотрю — показатель скорости работает. Значит, я лечу вперед. Скорость уже 400! Я кручу триммер на вывод. Я штурвал немного на себя и отпущу, а то развалится. Скорость потихоньку падает. Летели мы на 3700, а вывел я метров на 400. Теперь надо сориентироваться, где мы находимся. Ага. Селигер. Куда идти? Связь не работает. Штурман пишет какие-то записки. Мне пилотировать надо, а тут еще он со своими записками. Потом он догадался. Пишет крупно красным карандашом на бортжурнале: «Держи на запасную на Ржев!» Пошли с набором иду, все нормально. Что-то радист говорит в СПУ. Я не пойму. Связи почти нет. Потом разобрал, что выпрыгнул проверяющий начальник связи, который вместе с ним летел вместо стрелка. Я говорю: «Смотри, ты не прыгай!» Подошли к цели штурман пишет: «Отказал ЭСБл. Стал он открывать люки — ручка сломалась. Пишет: «Будешь бросать своим сбрасывателем, когда толкну тебя по ноге. Заходи по пожарам». Отбомбились. Вдруг кто-то меня за куртку дергает. Кто может дергать?! Я один в кабине сижу! Потом опять, опять. Когда бомбы сбросили, радист через бомболюк просунул руку и решил видимо убедиться на месте ли я. Я поймал его за руку, похлопал. Вернулись на аэродром без приключений. Где инструктор Федченко? Дня через три пришел. Один раз меня подбили истребители на Б-25. Экипаж был не мой, поскольку я не должен был лететь. У нас комиссаром был капитан Соломка. Летчик, но не летал на задания. А тут их ликвидируют, ну и он решил на Б-25 полетать. Я не должен был лететь на задание, и вдруг мне — быстрее на аэродром в машину. Бомбили Оршу по скоплению войск. Полетели. Штурман говорит: «Тут немецкая мигалка моргает для ориентировки летчиков. Дай парочку по мигалке брошу, а дальше на цель». Две бомбы бросил. Вышли на цель. Отбомбились. Развернулись и сразу облака. Шли за облаками. Штурман и летчик начали спорить летчику за облаками легче лететь, там светло, а штурману, лучше под облаками, чтобы ориентироваться. Спорили, спорили, вдруг очередь вдоль борта самолета. Сноп огня! Немец очередь дал и ушел. Стрелок докладывает: «Я ранен». — «Перевяжи, там есть пакет». Немножко проходит, падает давление масла в правом моторе. Винт во флюгер поставили и пошли на одном моторе. Заходим на посадку нормально. На пробеге нас развернуло, поскольку правый тормоз не работал. Вылезли из машины. Один снаряд пробил откачивающую трубку масла и тормозную трубку. Второй попал в фюзеляж напротив кабины стрелка, превратив его в решето. Стрелку осколок руку поцарапал. Подъезжает комэск Молодчий: «Что? Как?» На этого стрелка: «Чего же ты не передавал? — «Я передавал». Оказалось, что он не нажимал тангенту! С Варшавы на Ил-4 шел на одном моторе. Я шел осветителем. Повесили нам десять САБов. Я штурману говорю: «Давай, 500-ку подвесим на внешнюю подвеску. Выйдем пораньше, бросим по цели бомбу, развернемся на 180, и САБЫ» Так и сделали. Бомбу бросили, я развернулся на 180 и тут один мотор бабах, фыр-фыр и встал. Сбросил САБы. Пошел домой на одном моторе. Прилетели, покушали, спать. Что-то не спится. Дай думаю схожу на аэродром, посмотрю что там с мотором. Подхожу к самолету — что-то много народа собралось. Инженер-полковник корпуса идет ко мне навстречу. И за руку меня хватает: «Ну, ты спасся! Еще бы 2-3 минуты и второй мотор бы сдох! Фильтр стружкой забит! Какой режим был?» — «С нагрузкой. Но до самой посадки ни каких признаков отказа не было». — «Еще бы побольше стружки набилось и все». Оказалось, что у того мотора, что отказал, были какие-то проблемы с головкой блока цилиндров. Под конец войны нужно было облетать новый самолет, только с завода. Командир полка Брусницын должен был на нем на задание лететь, а был какой-то концерт и он попросил меня облетать. Я полетел в зону с подвесными бачками. Минут 30 проработали моторы нормально, и вдруг падает давление бензина, у одного двигателя, а затем и у другого. Я потянул на аэродром: вообще-то нужно было не на свой аэродром тянуть, а на площадку недалеко от Монино. Туда бы я сел, в конце концов, на живот. А тут: нормально шел, а потом чуть скорость потерял, и он начал сыпаться. Деваться некуда — внизу лес прошел по макушкам. Нос, где сидел штурман и техник разбило. А дальше поляна, а на ней пни. На эту полянку плашмя. Самолет загорелся. Штурмана и техника выбросило в разбитый «нос». Я не помню, как выполз из кабины: вылез. Помню, что на губах у меня была пена. Кричу: «Вылезайте быстрее! Сейчас взорвется!» Пламя в кабине. Глаза закрыл. Смотрю, штурман поднимает техника за парашют и тянет: оттащил от самолета. Стрелка с радистом нет. В нижний люк не полезли, дескать к земле прижат, верхний люк оказался запломбированный — сунулись, а пломбы не сорвут. Собрались помирать, обнялись, и в это время взрыв. Или кислородные баллоны взорвались, или колеса могли разорваться, факт тот, что разорвало борт, и они вылезли. У радиста черные волосы были, вылез оттуда, волосы стали белые — поседел. Тут подъехала «скорая помощь» с ПВО Московского округа. Забрали нас в санчасть, намазали мазью, а потом привезли в нашу санчасть. Там спрашивают: «Чем вас намазали?» Откуда я знаю. Они давай смывать и мазать марганцовкой. Ресниц не было, глаза открыть не могу...   Дудаков Александр Васильевич

Родился я в 1919 году в селе Согласовка Берковского района Пензенской области. Там детство провел. Моя мать — из крестьян, отец — из рабочих, старый солдат, провоевал три войны: Первую Мировую, Гражданскую и эту... В этой войне он уже не с винтовкой воевал, а с топором, как плотник, восстанавливал железнодорожные станции. Как раз перед моим поступлением в школу семья переехала в город Ртищев Саратовской области. Кстати, у меня звание «почетный гражданин города Ртищева». Во Ртищеве я окончил девять классов, и, по комсомольскому набору, поступил в Энгельское ВАУЛ — Военное Авиационное Училище Летчиков. В девятом классе вызвали в райком и направили на медицинскую комиссию. Из Ртищева многих тогда вызвали, почти всех. Но отобрали в летчики только шесть человек. Окончив девять классов, я уехал в Согласовку. Но тут же получил письмо от отца: «Приезжай, тебя вызывают в райком». Вернулся, и нас, шесть человек, отправили в Саратов. Вновь была медицинская комиссия, но более строгая. Была и мандатная комиссия. Я толком не понимал, что такое летчик, а что техник. На мандатной комиссии на вопрос: — Вы куда хотите: в летчики или в техники? Я ответил: — В техники. — Ну, чего Вы в техники? У Вас же одни пятерки? Идите в летчики! Я согласился — мне было все равно. Поехали мы из Саратова в Энгельс. Опять нас и медицина посмотрела, и мандатная комиссия. Потом стали нас экзаменовать. По русскому языку диктант и письменно по математике. На экзамен нам давали два или три часа. Я за час сделал. Проверили и оценили на «пять». Я попал в самый сильный класс на 111-е отделение. В него попало тридцать человек. В штурманов никого не агитировали, а всех в летчики взяли. Начиналась так называемая «терка». Нам сказали: — В наряд ходить вы не будете, будете заниматься: восемь часов с преподавателем и самоподготовка — шесть часов. Нагрузка колоссальная. Как сейчас помню, самой сложной была «аэродинамика» или «теория полетов», так это называли. Преподаватель по аэродинамике, капитан Крашевич, представился, с каждым познакомился. И начали. В общем, за зиму мы закончили почти всю «терку». Весной начались полеты. Вместе с теорией мы изучали самолет «У-2» — для первоначального учения очень хороший, простой по технике пилотирования. Изучили его и начали летать. Программа полетов называлась — «вывозная». Первый полет с инструктором, но пилотируем вместе. Первый, второй полет... Теперь уже пилотирует курсант, а инструктор где надо поправляет. Вообще-то срок обучения был три с половиной года, но я обучался порядка двух лет. Наше звено было такое особое. И нас всех, двадцать один человек, оставили работать инструкторами, поскольку мы и теоретически были самые сильные и летали лучше всех. Чуть позже Сашку Максимова, хоть и летал хорошо, «по глазам» списали с летной работы, но дали ему лейтенанта и оставили работать преподавателем по физкультуре. Он был сильный физкультурник. Хороший паренек был. Я во время войны попал в АДД (авиация дальнего действия). В основном дальность полета была пять-шесть часов. Потом когда нам стали ставить дополнительный бак в люк, тогда могли летать более семи часов. Обычно летали на скорости двести-двести двадцать миль. Миля — одна целая шесть десятых километра. Когда баки стали ставить, тогда подвеску внешнюю делали, четыре по двести пятьдесят. Но она у нас не привилась. И вешали вовнутрь четыре по двести пятьдесят или две по пятьсот вместе с этим баком. И летали по семь с лишним часов. Особо дальние полеты были на выполнение специальных заданий. Что это такое? Это выброска агентов. Раньше нам об этом запрещалось даже рот открывать, а сейчас болтают везде, даже в газетах писали. Вызвал меня командир полка: — Отбирай пять экипажей и твой — шестой. Будешь выбрасывать агентов. Тогда дополнительный бак ставили, и я мог летать без посадки порядка четырнадцати часов. Агентуру я с аэродрома Раменское возил. Под Варшаву, от города Минск-Мозавецкий двенадцать километров восточнее сбросил старика вот с таким брюхом и девушку красавицу лет шестнадцати-семнадцати. Приказали сбросить только при наличии условных знаков — трех зажженных костров. Я взял это задание себе. Полетели, сбросил точно — девушка попала прямо на эти костры. Потом по всей Польше бросали, по всей Германии, в Прибалтике бросали. Сбрасывал с высоты триста, четыреста метров, чтобы не отнесло далеко. Когда стали бросать агентов в чужой глубокий тыл, в том числе и к союзникам, то задание и точку сброса получали от генерала Главного разведывательного управления Генштаба. И вот однажды он говорит: — Есть очень важный агент — майор войск СС, тот, который охранял Паулюса и в войну, и когда они в Суздале были в плену. Я говорю: — Давайте мне. Вынимает этот генерал карту крупного масштаба — Берлин: — Надо сбросить западнее Берлина, восемьдесят километров. Вот в этот лесок, тут полянка небольшая. Я говорю: — Давайте. Штурмана спрашиваю: — Как, найдем? — Командир, ночь лунная, лишь бы не было низких облаков. А так, я найду, конечно. Прилетаем, Берлин освещен, трамваи ходят. Делаем один круг, второй, с третьего круга его сбрасываем. Как сбрасывали — в «B-25» два люка, внешний и внутренний. Когда надо агента сбрасывать, внешний оставляли на земле. Открывали люк, он садился с парашютом, а правый летчик вылезал, пристегивал его парашют и его выталкивал. Он падал, парашют раскрывался. И все. Так и его выбросил. Передаю по дальней связи: — Задание выполнено. А мне уже с земли отвечают: — Он уже вышел на связь с Москвой. Представляете: ведь нужно парашют убрать, вытащить передатчик: вот как быстро вышел на связь. Недаром, что в СС служил... Когда его сбросил и вернулся, меня встречал генерал. Благодарил. Представляете, сколько сделали забросов? Пускай по двенадцать вылетов минимум сделали. Сколько мы агентов сбрасывали, представляете? Очень много я таких заданий выполнял. И подобрал самые сильные экипажи. Людей же бросали, живых людей. И не дай Бог сбросить не туда, куда надо. Нас благодарили за этого майора СС, и за этих «поляков», встречали и благодарили. Мадьярку-красавицу вот с такими глазами сбросил восточнее города Брно, знаете в Чехословакии. Это задание я тоже взял себе. Я говорю: — Ну, до свидания, дорогая! — До свидания. — И дает мне руки — После войны встретимся. — Где? — У мавзолея Ленина. Четыре года пока я учился в академии несколько раз приезжал и подходил к мавзолею Ленина. Два года учился в академии Генштаба в Москве. Чуть ли не каждый выходной подходил к мавзолею. Так и не встретил. И тут лет десять или пятнадцать назад звонит мне главный штурман дальней авиации, мой друг, генерал Силовой: — Саша, нас словаки приглашают в гости. Сбор в десять часов у метро. Собрались, идем в посольство, нас встречает посол и девушки. Да, еще вместе с нами еще человек десять-двенадцать гражданских, среди них три женщины. Встречают нас на подносе рюмки коньяка, белого, бокалы шампанского, закуска, все такое. Я беру сто грамм, выпил, закусил. Первый раз в жизни меня господином назвали. Посол представил меня: — Господин генерал Дудаков! Выступления начались. И главный штурман Федор Степанович Силовой мне предоставляет слово. Я говорю: — Кроме того, что сказал господин посол и наш главный штурман, добавлю. И начал рассказывать, как мне пришлось лично забрасывать девушек и ребят. А одна женщина посмотрит и отворачивается, посмотрит и отворачивается. А словацкий офицер, капитан, что рядом стоял, говорит мне. — Может быть она здесь? Я говорю: — Может быть и здесь, но ведь пятьдесят лет прошло, я ее не узнаю. Когда уже стали расходиться, я хотел к ней подойти. Но меня посол остановил, я с ним разговаривал. Поворачиваюсь, ее уже нет. Мне так хотелось с ней поговорить, наверняка, она одна из тех, которых я забрасывал. Не выдержала она, заплакала, ушла... И я ушел. Представляете... Вот так вот. Бомбили Курск. Мой штурман был Саша Попов. Нам заранее, перед вылетом, задали с какой высоты бомбить. Три — четыре тысячи высоту давали, я точно не помню. Летим, штурман говорит: — Командир, ты знаешь, — говорит, — высота будет ниже заданной метров на пятьсот. — Ну, пускай будет ниже заданной! Я возьми и прибавь обороты. Звук увеличился, и меня взяли прожектора. Как начала зенитка крестить. Снаряды рвутся кругом, в кабине порохом пахнет. Представляете? У меня первый раз в жизни волосы поднялись дыбом. Я дал полностью газы, скорость увеличивается, и делаю небольшие отвороты, а стрелки докладывают: — Командир снаряды рвутся сзади-сверху, опять сзади-сверху: Я скорость увеличиваю, и, слава Богу, вышел. Вышел, мотор работает нормально. С Курска курс прямо в Чкаловское. Прилетаю, все говорят: — Как тебя не сбили? Счастье, что не сбили. И какая разница высота была три, три с половиной или четыре? Размер цели длинной около трех километров. Ширина — метров пятьсот, шестьсот. Вышел на цель, открывай люки и бросай. Страшно было. И еще второй был очень страшный вылет. Мы все боевые вылеты делали ночью. А тут днем, конец войны, уже полное господство в воздухе. Командир полка вообще никогда не летал, такой лопух был. Не могу спокойно вспоминать о нем. Из-за него я Героя получил только после войны. Приказывает: — Веди полк. И я повел... Бомбили Вроцлав в Польше. Это перед Жешувом. Высота была три тысячи метров. При подходе зенитка малокалиберная как врежет. И один снаряд малокалиберный попал мне в левый мотор и взорвался. Стрелки как закричали: — Командир, левый мотор и бензин!!! Вот тут счастье. Бензиновая трубка пробита, но она на стороне противоположной выхлопному патрубку, и бензин бьет в другую сторону. И еще и масло, и тормозная жидкость били. Я быстро другому мотору полные обороты, а поврежденный выключил. С двумя тоннами бомб самолет идет со снижением. Идем со снижением, со снижением. А зенитка хлещет. Я говорю штурману: — Не сбрось бомбы на своих! А то расстреляют. Штурман кричит: — Командир, еще несколько секунд. И вдруг как по команде зенитка прекратилась. Видно с земли увидели, что на одном моторе иду, и спасибо наземным, подавили всю зенитную артиллерию. Уже высота тысяча. А минимальная высота сброса под пятьсот метров, как раз подходит, смотрю, открываются люки, и лампочка загорелась. Ну, слава Богу! Сбросил бомбы. Развернулся «блином» — и на свою территорию. Около часа шел на одном моторе и сел в Ченстохово. Мои ведомые, Лешка Фадеев и Петя Бобров попросили разрешения и тоже сели. Я смотрю: давление в гидросистеме есть, выпустил шасси, сел. Думаю, надо сойти с полосы, нажал на правый тормоз, мне давление позволяло, и сошел с полосы. Это же надо же какое счастье... И самолет цел, и люди целы! Ни кого не сбили, и я, слава Богу, прилетел!


 

 

Самое читаемое





 
Copyright © 2010
IL2U.RU